Сеть магазинов «Интер Дизайн» Сеть магазинов «Интер Дизайн»
Главная / Новости / Общество / «Завод стоял на берегу узкой, заросшей кустами речки»
Информационный сайт города Гусева

«Завод стоял на берегу узкой, заросшей кустами речки»

Наверняка многие наши читатели помнят такие песни, как «Поговори со мною, мама», которую исполняла Валентина Толкунова, «Зорька алая» — Николай Гнетюк, «Родная страна» — Иосиф Кобзон, «Наливное яблочко» — Анна Герман, «Шире круг» — Надежда Чепрага, список можно продолжать еще долго. Так вот, автору этих песен, а точнее — стихов, Виктору Гинзбургскому, в этом году исполнилось 82 года. Если открыть первую попавшуюся ссылку в сети интернет, то там коротко можно прочитать, что Виктор Борисович Гин (Гинзбургский) родился 17 января 1939 года в Белоруссии. После окончания школы поступил в Ленинградский финансово-экономический институт, по окончании которого работал в НИИ Ленгипроводхоза, а затем поступил на вечернее отделение филфака Ленинградского университета, окончив который, преподавал русский язык и литературу в вечерней школе. С октября 1990 года Виктор Борисович с женой Эллой (по профессии микробиолог) и двумя дочерями Милой и Инной живёт в израильском городе Кфар-Саба, где работает главным редактором русскоязычной газеты «Наша Кфар-Саба», публикует сборники своих стихов.

Казалось бы, причем тут Гусевская общественно-политическая газета «За доблестный труд» и город Гусев в целом? Так вот, Виктор Гинзбургский некоторое время жил и работал в нашем городе. Вот как он сам вспоминает о том времени.

«После получения диплома распределили меня на должность экономиста в город Гусев Калининградской области. Ехать я не хотел, написал в заявлении, что хочу только Ленинград, или Сахалин. Мне не выдали ни диплома, ни значка, который уже красовался на груди всех моих однокашников. В результате я сдался и распределение подписал. Проводница поезда разбудила меня, когда поезд уже остановился, а стоянка была всего две минуты. Я схватил чемодан, одежду и выпрыгнул на платформу. Поезд медленно отходил, а я одевался на пустынном осеннем перроне. Было около пяти утра. Моросил мелкий дождик. Я вышел на привокзальную площадь и побрел по тускло освещенной улице навстречу неизвестности.

Одинокого прохожего спросил, где завод „Микродвигатель“. Завод стоял на берегу узкой, заросшей кустами речки с неприличным названием Писса. Вахтер проводил меня в административное здание и предложил ждать директора, который приходит к семи и никогда не опаздывает.

Он действительно появился ровно в семь и тут же пригласил к себе в кабинет. Несколько секунд мы рассматривали друг друга. Мне он показался очень симпатичным, располагающим к беседе. Директора звали Степан Степанович Новиков, и я сказал: „Отпустите меня, пожалуйста, домой“. „Нет, — засмеялся он, — мне нужны работники с высшим образованием“ — и вызвал по селектору начальника планового отдела. В кабинет вошла худенькая девушка одних со мной лет. „Вот, — сказал директор, — принимайте, Антонина Максимовна, специалиста из Ленинграда. Вы ведь тоже кончали там Политехнический?“. И стал я инженером планового отдела с окладом 105 рублей в месяц. В этот же день получил койку в заводском общежитии, в комнате, где жили два техника: Леня Белых и Игорь Фокин, которые приняли меня беззлобно, скорей равнодушно. И потекла трудовая жизнь: подъем в шесть утра, умывание в коридорном туалете, завтрак по пути на завод в офицерской столовой (там же и обед) и сидение в маленьком заводском кабинетике, где один к одному стояли четыре стола, за бумагами, папками и арифмометром. Работа была нудная, и я возненавидел ее с первых дней. Но выбирать не приходилось.

Примерно недели через две после моего вступления в должность на заводе состоялось отчетно-выборное комсомольское собрание, на котором меня избрали секретарем комитета комсомола завода. Избрали не случайно: во-первых, по неписанным советским правилам секретарь должен иметь высшее образование, а из молодежи таких было четыре человека, а во-вторых, прежнему секретарю надоела эта должность. То есть практически не было другого выбора. Я приступил к своим общественным обязанностям со всем пылом неистраченной молодой энергии. На первом же заседании вновь избранного комитета я распределил обязанности и сказал, что буду строго контролировать работу каждого. Ребята попались в основном энергичные и принялись за дело активно. На удивление всем заводчанам появился „комсомольский прожектор“, в который попадали прогульщики, лентяи и уклонявшиеся от уплаты членских взносов. Не щадили никого, невзирая на должности. Так, например, ребята застукали начальника заводской химической лаборатории за работой над телевизионной антенной, как выяснилось, для первого секретаря Горкома партии. Под карикатурой красовались сочиненные мной строки: „Казарцев — сложная натура: Едва появится халтура, Прощай текущая работа — Казарцев трудится до пота“. У „прожектора“ толпился народ и хохотал. Прибежал сам виновник, рассвирепел и содрал плакат. За это ему директор завода влепил выговор, а мы вывесили новую картинку, на которой изобразили, как Казарцев срывает карикатуру на себя. „Прожектор“ зауважали, но секретарь Горкома затаил на меня обиду. Однако об этом позже. Заработал производственный сектор. На заводе работали несколько одиноких матерей, которые не могли устроить детей в детские сады и ясли. А некоторые комсомольцы мерзли из-за нехватки дров или угля. Все эти вопросы мы решали в личной беседе с директором завода. Он вообще был замечательным человеком, Степан Степанович Новиков. Без его поддержки не удалось бы сделать ничего хорошего. Своей секретарше он говорил: „Комсомол входит в мой кабинет без спроса и в любое время“. Очередное общезаводское комсомольское собрание пришлось перенести из-за полупустого зала. Мы составили списки неявившихся и персонально каждого вызвали повестками на комитет комсомола. Кто-то отделался порицанием, а кое-кто получил выговор. После этого случая явка на собрания была почти стопроцентная. В комитет комсомола стали приходить родители молодых рабочих за советом и помощью.

Особое внимание мы уделяли досугу молодежи. В городе Гусеве было около десяти тысяч жителей и около тридцати тысяч военных. Здесь стояли так называемые кадрированные части, ракетчики: на одного солдата три офицера. Единственный Дом культуры по субботам был переполнен военными. Шестнадцатилетние девочки чувствовали себя опытными сердцеедками. Редкие вечера танцев заканчивались без драки. Еще в городе был тесный ресторанчик и довольно приличный кинотеатр. Мы решили создать на нашем заводе волейбольную и баскетбольную секции при спортивном зале одной из воинских частей. На концерты заводских артистов в Дом Культуры валил весь город.

При местной газетке „За доблестный труд“ учитель городской школы Илья Яковлевич Баевский создал литературное объединение. По образованию он был инженер, в довоенные годы жил в Ленинграде, работал директором завода. Добровольно ушел на фронт, командовал ротой, воевал в Восточной Пруссии. Созданное им литературное объединение было настоящей школой поэтического мастерства. Из пятнадцати его воспитанников восемь вышли на профессиональную литературную дорогу. Особенно я подружился с Игорем Строгановым, поэтом, которому когда-то давали рекомендацию в Союз писателей Горький, Уткин и Луговской. Этого талантливого поэта сгубил алкоголь. Многие годы он проплавал коком на судах дальнего плавания, но из-за пьянки был списан на берег. Строганову нравились мои стихи, и он написал рецензию на рукопись моей первой книжки (которая так и не вышла), сравнив меня по музыкальности стиха с Блоком. Было очень лестно.

Если ко всему сказанному о моем образе жизни в Гусеве добавить, что по моей просьбе меня перевели из планового отдела мастером сборочного цеха, где в моем подчинении работали 70 женщин — от 16 до 70 лет (а у каждой свой характер), то станет ясным, что день мой был расписан буквально по минутам, тем более, что по рангу секретаря комитета завода я автоматически стал членом Бюро горкома комсомола, то есть надо было участвовать в каких-то важных обсуждениях вопросов жизни молодежи города. Не понимаю, каким образом выкраивалось время на личное. На первом этаже нашего общежития жили девушки. Среди них были две сестрички по фамилии Пыль. Мне приглянулась младшая, но она отличалась строптивым характером, и подхода к ней я найти не мог. Зато старшая сама проявила инициативу и однажды пригласила на вечернюю прогулку. Прогуливались мы все позднее и позднее, и я начал оставаться ночевать у нее в комнате, где спали еще 9 девушек. Конечно, я причинял им неудобства: утром им надо было одеваться, причесываться. Не знаю, сколько бы это продолжалось, но как-то раз вызвал меня директор завода и строго сказал: „У тебя что, нет другого места для ночевки с девушкой? Ведь ты комсомольский лидер, а репутацию позоришь“. Наши свидания с Любой стали реже. Когда она встречала меня на улице, радостно бросалась на шею. Мне это было неприятно, и я стал охладевать к этому роману. Кончилось тем, что Люба добровольно пошла в армию, в морские части. А у меня завелась новая подружка. Однажды ее мама, пожилая женщина, подошла ко мне и сказала: „Женись на моей Людке. Я дам вам полдома и 14 гусей“. До сих пор иногда представляю себя выходящим на крыльцо деревенского дома: во дворе неглубокая лужа, в которой нежится свинья, и 14 гусей приветствуют меня дружным гоготом. Вот же, не вышла судьба старосветского помещика.

Как-то в воскресенье заводчане выехали в соседнее село поработать в колхозном поле. День был жаркий, летний. Колхозный бригадир запаздывал, а солнце жгло нещадно. „Слушай, — сказал мне начальник отдела труда и зарплаты Тебенков, — ты помоложе меня, вот тебе кружка, сходи вон на ту улицу, принеси воды из колодца“. Улица оказалась сплошь песчаной, и сапоги мои с трудом преодолевали эту „пустыню“. До колодца оставалось метров тридцать. Улица была совершенно безлюдная, зато у каждой калитки без привязи сидели собаки. Одна из них кинулась на меня и норовила ухватить за ногу. Я топал сапогом, и она отскакивала, но не отступала. Потихоньку я приближался к колодцу, но с другой стороны улицы на подмогу первой кинулась другая собака. Они взяли меня в клещи, и бороться с ними стало гораздо труднее. На беду вокруг не было ни палки, ни камня, один песок. Положение становилось серьезным. Собаки, почувствовав мою растерянность, осмелели, и зубы их клацали у самых ног. В эту минуту я услышал хриплый, почти визгливый смех. Обернувшись через плечо, увидел, что Тебенков стоит неподалеку и хохочет. Не знаю, как долго продолжалось бы мое единоборство с двумя собаками, если бы с дальнего конца улицы не стал бы стремительно приближаться к нам рослый черный кобель. Он мчался мощными прыжками, и мне не оставалось ничего другого, как встретить его футбольным ударом в челюсть. Не помню, повредил ли я тогда ногу, но кобель взвыл и отполз к ближайшей подворотне, а вместе с ним отступили и первые две собаки. Я повернул назад, почти бросил кружкой в хохотавшего Тебенкова и устало побрел к своим, все еще ждавшим бригадира. Вечером я рассказал эту историю в общежитии своему приятелю Толе Путимцеву. „Так этот Тебенков — бывший пропагандист власовского отряда, отсидел 18 лет, освободился, да, видно, не от фашистских замашек“.

Не раз на улицах города я встречал высокого, крепко сбитого парня с большой лохматой бетховенской головой. Мне рассказали, что это местная знаменитость, скульптор-самоучка, чьи работы городские власти охотно устанавливают в городе, но не платят за них ни копейки. Более того, ему даже не дают машины, чтобы привезти мраморную плиту с бывшего немецкого кладбища во двор ГРЭС, где он работал художником: рисовал плакаты, писал объявления, оформлял „красный“ уголок и т. п. Представился случай познакомиться. Оказалось, что Вольдемар (так его звали) тоже наводил справки обо мне. Мы очень быстро сдружились, и он предложил переехать из общежития к нему: у него в 2-х-комнатной коммунальной квартире была большая и совершенно пустая комната. В дальнем углу около окна стояла солдатская пружинная кровать, а у входной двери высокий подрамник, служивший одновременно вешалкой для пальто. По полу были разбросаны книги.

Я предложение Вольдемара принял, и прохожие веселились, видя, как он везет меня на моей кровати, которую я вынес из общежития, по всей длинной центральной улице. Биография Вольдемара очень проста: детский дом, производственно-техническое училище, армия, сверхсрочная служба. Никаких родственников (кроме двоюродной бабки где-то в Сибири). В армии занимался боксом по первому разряду. Самостоятельно прочел всю литературу, требуемую на философском и филологическом факультетах университета. И я нередко попадал впросак в интеллектуальных спорах с ним. Скорость чтения Вольдемара поражала: пока я читал одну страницу, он уже пробегал глазами десяток. Я не верил, заставлял пересказывать содержание и убеждался, что это действительно так. Иногда мы ходили к одному офицеру слушать пластинки с музыкой Бетховена. Вольдемар, слушая, не скрывал, да и не хотел скрывать слез. Он был замечательным парнем, но была одна беда: пил. Причем, у него самого не было потребности напиваться, но совращали дружки, особенно в дни получки. Правда, и получки как таковой не было. Он мог по полгода не получать зарплаты, а потом накапливались наряды, и он получал сразу приличную сумму. Мы договорились, что все деньги он будет отдавать мне. Это позволило экономно вести хозяйство, приодеть Вольдемара: купили ему пальто и костюм. Его необыкновенную силу женщины чувствовали за версту, и недостатка в них у него не было. Если я приходил вечером домой, и Вольдемар не встречал меня какой-нибудь веселенькой фразой с матерком, значит у него в постели женщина. Я тогда тихонько ложился, не зажигая света.

Не всем нравились „яркость“ и сила моего друга. Придя однажды на танцульки в Дом культуры, я застал такую картину: крепко подвыпивший Вольдемар дрался кулачным боем с профессиональным, видимо, боксером (драка была явно кем-то спровоцирована) и уже одерживал победу, как несколько не довольных этим парней схватили его за руки и позволили „боксеру“ избивать его, уже совершенно беззащитного. Потом в течение недели мы с Вольдемаром, желавшим отомстить обидчику, караулили „боксера“ возле его дома, но он искусно скрывался и, наконец, не выдержал: вышел и попросил прощения, сказав, что его натравили дурные люди, а он лично не имеет к Вольдемару никаких претензий и обид. И великодушный Вольдемар простил его.

Филологические знания Вольдемара толкнули меня на поступление в Ленинградский университет на заочное отделение. По условиям приема я должен был представить ходатайство предприятия о необходимости продолжения моего образования на данном факультете. Директор завода категорически отказался дать такое письмо. Но, когда он был в отпуске, я завел разговор с председателем месткома, а тот, зная о моих литературных успехах, убежденно подтвердил, что мне необходимо учиться и совершенствоваться в этом направлении. И выдал мне нужный документ. Я взял отпуск, уехал в Ленинград и сдал экзамены. Когда директор через полгода получил письмо из Университета о том, что завод должен предоставить мне отпуск для сдачи сессии, он только развел руками. Конечно, учился я кое-как, курсовые списывал в деканате, но экзамены сдавал. А тут мне предложил калининградский Обком комсомола поехать в составе областной делегации на несколько дней в Чехословакию. Требовалась характеристика местного Горкома партии. Дважды я подавал просьбу на получение этой бумаги и не удостаивался ответа. Наконец, не выдержал, пошел на прием к секретарю Горкома по идеологии и сказал ему: „Вы можете не давать мне характеристику только по двум причинам: моя политическая неблагонадежность (надеюсь, вы мне ее не пришьете) и идеологическая невыдержанность, но вы сами утвердили меня на посту секретаря комитета завода“. „Вот ты говорил, — ответил партийный чиновник, — что Роберту Рождественскому надо бы дать Ленинскую премию за поэму ‚Реквием‘. А это не твоего ума дело. Есть, кому это решать“. „А что, нельзя иметь свое мнение?“ — спросил я. В общем, характеристику я получил и в Чехословакию поехал. Нам выдали по 25 крон (на это можно было купить только нейлоновую рубашку — тогда они были в моде, — больше ничего). В гостиничном номере нас было трое: Володя Волков, студент, и некто в сером, фотограф, старше нас лет на десять. Как-то мы с Володей пили пиво в баре, и к нам привязался парень из Ирака, которого заинтересовал Володин фотоаппарат „Смена“: он просил его продать. Володя английского не знал, и я ему перевел. В результате в полцены аппарат был продан. Мы поделились этой новостью с третьим нашим сожителем. Если бы я знал, как это потом аукнется. Оказалось, что некто в сером был стукачом. И месяца через три на меня пришла „телега“ из областного комитета госбезопасности, в которой говорилось, что я в Чехословакии спекулировал своим фотоаппаратом, а это недостойно комсомольского секретаря. И начались многочасовые собрания, обсуждающие мой моральный облик. Горком партии (а с Первым секретарем отношения у меня были натянутые — вспомним заводской „комсомольский прожектор“, пропесочивший начальника химической лаборатории за телевизионную антенну для Первого, которую он мастерил в рабочее время) настаивал на исключении меня из комсомола. И как я ни доказывал, что никогда не имел фотоаппарата и не умею фотографировать, ничего не помогало. „Когда я узнал об этом твоем поступке, — с пафосом говорил на заседании Бюро горкома комсомола первый секретарь Варламов, — у меня за ночь несколько седых волос выросло“. Я сидел, небрежно развалясь в кресле, и сказал: „Варламов, тебе не идут трагические роли“ (Варламов был артистом народного театра). Тут вскочил инструктор Горкома партии: „Продался!“ — истерически крикнул он. „Сами вы продались, сядьте на место“ — спокойно ответил я. Короче, исключили меня из членов городского комитета и дошли до заводского собрания, на котором собирались исключить из комсомола вообще. Выступали подготовленные заводские коммунисты, инструкторы Горкома. Последней взяла слово шестнадцатилетняя девчушка и сказала: „Мы ни одному вашему слову не верим, мы только ему верим, нашему комсомольскому вожаку“. Собрание ограничилось вынесением устного выговора за то, что не остановил Волкова. Впоследствии я узнал, что Волкова вызывали в Калининграде в КГБ, он перепугался, что его исключат из института, и сказал, что фотоаппарат был мой, и это я его продал (благо, Гусев в 100 километрах от областного центра). Так состряпали это дело. Я решил воспользоваться болезнью отца, получил справку из Ленинграда, что отец в больнице, и решил уволиться раньше положенного срока (требовалось отработать по распределению три года). Съездил в Вильнюс в Главк и получил разрешение на увольнение. Но директор завода, Степан Степанович, сказал мне по секрету, что ему Горком партии категорически приказал препятствовать моему увольнению. Пришлось заручиться юридической справкой о том, что такое препятствие противоречит трудовому законодательству. Так я добился официального увольнения. Перед отъездом пришел на прием к Первому секретарю и сказал ему: „Я инженер, и буду им везде, а вот вас выгонят, вы пойдете свиней пасти“. „Вон отсюда!“ — заорал секретарь, и я с удовлетворением удалился.

Уезжая, я предложил Вольдемару поехать со мной в Ленинград для поступления в Академию художеств. Он обещал приехать позднее…»

Я нашел Виктора Борисовича в одной из социальной сети интернет и попросил разрешения опубликовать его рассказ о жизни в нашем славном городе. Виктор Борисович согласился.

Подготовил Сергей КАЮКОВ, фото из сети Интернет
«За доблестный труд»
3 764 просмотра5 комментариев
4 голоса
Другие новости по теме
«Семейные истории о войне»: Рубченко Иван Иванович«Семейные истории о войне»: Рубченко Иван ИвановичИстория одного посёлка: КубановкаИстория одного посёлка: КубановкаПедагог Гусевского политехнического техникума Валентина Ивановна ЕргемлидзеПедагог Гусевского политехнического техникума Валентина Ивановна ЕргемлидзеОтрывок из книги «Пушки заговорили», где рассказывается о боях под ГумбинненомОтрывок из книги «Пушки заговорили», где рассказывается о боях под Гумбинненом
  1. И
    Игла
    16 июня 2021 13:43

    Ктоб сомневался, еврей и чтоб работал. "Отпустите меня обратно в Ленинград", вот и вся сущность этого народишка. Ну и стихи писал тоже для "шибко утомленных тяжким трудом" сынов израилевых... 

    1. Г
      Гость Татьяна
      16 июня 2021 16:24

      Как горько, что в такой интересной истории вы нашли только негатив(( Спасибо за рассказ Виктору Борисовичу, Сергею за публикацию! При этом, не приукрашенные, а реальные факты! 

  2. Ш
    Шприц
    16 июня 2021 13:52

    Абсолютно согласен с предыдущим комментарием! 

  3. З
    Земляк
    16 июня 2021 20:29

    Ну и хорошо, что на заводе не остался, каждому своё. Такие замечательные стихи за то написаны.  Спасибо за такой замечательный рассказ. И кто такой Вольдемар был, отличный художник, знать бы его фамилию. Какие же знаменитые люди у нас жили! Крепкого Вам здоровья Виктор Борисович.

  4. В
    Вадим Михайлович
    18 июня 2021 16:23

    Спасибо. Прочитал с удовольствием. Хотелось бы знать фамилию Первого секретаря горкома. 

Оставить комментарий
Ремонт телевизоров Ремонт телевизоров